Ровно 60 лет назад в СССР начался процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, положивший начало советскому диссидентскому движению. Одним из свидетелей обвинения на этот суд был вызван востоковед Сергей Хмельницкий — отец историка советских спецслужб и обозревателя «Моста» Дмитрия Хмельницкого пишет MostMedia.
Самому ему в те дни было 12 лет. Спустя пару лет Дмитрий узнал, что его отец — бывший секретный сотрудник НКВД, по доносу которого в конце 1940-х были арестованы и отправлены в лагеря двое его университетских друзей. Выйдя на свободу во время хрущевской Оттепели, они публично разоблачили Сергея Хмельницкого, и от него отвернулись все близкие друзья. В их числе был и Андрей Синявский. Однако мало кто знает, что знаменитый писатель сам был завербован НКВД одновременно с Хмельницким и продолжил сотрудничество с КГБ. О том, как это было, Дмитрий рассказывает в готовящейся к публикации книге «Хмельницкий, Синявский и КГБ». Андрей Синявский (на переднем плане) и Юлий Даниэль на скамье подсудимых. Фото: Центр им. Сахарова — Я прочла рукопись твоей новой книги с большим интересом, потому что совершенно не знала подоплёку процесса Андрея Синявского и Юлия Даниэля — а в особенности про судьбу твоего отца Сергея Хмельницкого, который был связан с диссидентским движением в СССР и при этом завербован советскими спецслужбами. Почему ты решил обо всём этом рассказать сейчас? — История моего отца на самом деле не малоизвестна, но часто передаётся в перевранном виде. Поэтому я хотел в ней досконально разобраться. Он был завербован НКВД ещё студентом, в конце 40-х годов, для слежки за конкретными студентами-иностранцами в МГУ. Причём и он, и Синявский были завербованы одновременно — они были друзьями, вместе учились. И скорее всего, отца завербовали с подачи Синявского (как это было, я рассказываю в книге). Но в отличие от Синявского, на отце был большой грех. Его принудили дать показания на своих друзей, Юрия Брегеля и Владимира Кабо — и они получили по 10 лет. Показания отца им показали во время следствия, поэтому когда они досрочно освободились лет через пять во время хрущёвской оттепели, то пошли слухи. О нём стали говорить как о стукаче. Брегель и Кабо пришли на защиту его кандидатской диссертации в 64-м с подачи общих друзей, которые тоже хотели разобраться, в чём тут дело — и публично заявили о его доносительстве. И потом у нас дома состоялся товарищеский суд над моим отцом. В общем, он был, наверное, чуть ли не единственный в Советском Союзе ославлен как разоблачённый стукач. — А ты когда и как узнал об этой истории? — Года три спустя, когда мне было 14. Мне всё рассказали мои знакомые, и дальше мне то и дело приходилось слышать историю моего отца, переданную совершенно лживо. Отец никогда не был добровольным стукачом, он был принуждён к доносительству. И когда в 1964 году разыгрался скандал, было одно облегчение: от него отстало КГБ. В разоблачённом виде он как секретный сотрудник уже не имел для них ценности. А вот ситуация с Синявским продолжала развиваться. Судя по всему, он и его жена Марья Розанова по-настоящему стали сотрудничать с КГБ во время его отсидки. И уехали они в эмиграцию, судя по по многим признакам, именно в качестве агентов влияния СССР на Западе. — Но зачем тогда советской власти понадобился громкий судебный процесс над Синявским вместе с Даниэлем? И более того, они же оба получили реальные сроки. — Их арестовали абсолютно всерьёз, потому что с точки зрения советской власти они действительно совершили преступление: публиковали свои (не такие уж и антисоветские, но всё-таки нелояльные) тексты за границей. И власти решили, как я понимаю, использовать эту ситуацию для того, чтобы повернуть вспять Оттепель. Поэтому посадили их всерьёз, по полной программе. А вот дальше, во время посадки, начались, видимо, переговоры, которые описаны многими другими людьми и о которых я пишу — между Розановой и властями. Тут есть такой нюанс: Розанова не могла не быть секретной сотрудницей НКВД просто как жена сексота. Это я точно знаю от моей мамы, которую тоже заставили давать подписку о неразглашении. Только мама ни во что не лезла и просто кухарничала на встречах, которые происходили у нас дома, а Розанова [в качестве секретной сотрудницы НКВД] была в общественном смысле гораздо активнее Синявского. — Скажи, а вы в семье обсуждали эту историю, пока родители были живы? — Нет, я отца никогда об этом не расспрашивал — знал, что для него это чрезвычайно болезненно, и делал выводы самостоятельно. С ним же порвали отношения все ближайшие друзья тогда, в 64-м году, когда всё раскрылось. Товарищеский суд проходил у нас на квартире, где от него потребовали объяснений. И объяснения были совершенно неудовлетворительные: он придумывал какие-то сказки о том, что передавал информацию некоему человеку, который интересовался его друзьями — и якобы не знал, что это был сотрудник НКВД. Это была явная ложь. Когда в начале 90-х я разговаривал с [бывшей женой Юлия Даниэля] Ларисой Богораз, которая присутствовала на товарищеском суде, то спросил, почему все с ним порвали. Ответ был такой: «Но он же врал! Мы все жили в то время, мы понимали ситуацию, мы его просили объяснить, как всё было — но он врал». Лариса Богораз и Юлий Даниэль (на коленях у Богораз — шестилетний Дмитрий Хмельницкий), 1959 год. Фото из личного архива Долгое время я считал, что отец врал из-за малодушия. Но когда он умер и моя мама начала писать мемуары, я попросил её рассказать про самое тяжёлое, что было в её жизни, особенно про сотрудничество с КГБ. И тут всплыла вещь, которая для меня оказалась абсолютно неожиданной. Мама рассказывала о том, что происходило накануне этого товарищеского суда, на котором, кстати, сам Синявский не присутствовал. Но накануне суда он был у нас в доме. И мама запомнила, как он шёл, пятясь по коридору коммунальной квартиры, и на прощанье говорил им с отцом: «Ребята, ни в коем случае не признавайтесь, иначе все погибнут, обе семьи погибнут». Я тогда удивился, а она говорит: ну как же, это же была статья. И тут до меня дошло. Секретные сотрудники НКВД давали подписку о неразглашении всего связанного с их деятельностью. Если они разглашали, то это была измена Родине со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому, кстати, в советское время саморазоблачения стукачей и не было, только после начала 90-х — например, актёр Михаил Козаков признался. Думаю, что таких людей, которые попали в эти ловушку и были принуждены сотрудничать, было много. Столько, сколько органам было нужно. Потому что отказаться от этого дела даже и в более мягкие, хрущевско-бреженские времена было непросто, а в сталинское время это был приговор: если ты не хочешь с нами сотрудничать, значит, ты враг. Если ты враг, ты идёшь в лагерь, всё однозначно. Другое дело, как люди себя вели в этой ситуации. — Как твой отец пережил разоблачение? — Он уехал в Душанбе, где, собственно, вырос я. Он был востоковед, так что это выглядело естественно. Никаких разговоров в семье о том, что случилось в Москве, не было. Про близких друзей, включая тех же Синявского и Даниэля, родители всегда вспоминали только всякие весёлые случаи. Они же все были близки и профессионально — отец был поэтом, очень хорошим. Ни одного дурного слова про них не было сказано, но отец был на них сильно обижен. Потому что тот же Синявский знал, почему он врал на товарищеском суде — и более того, сам придумал для него историю, которую отец изложил тогда в качестве отмазки. У них с Синявским в НКВД был один и тот же куратор. В 1980 году отец эмигрировал в Германию. А дальше разыгралась такая ситуация. Видимо, Синявский сильно боялся того, что отец, приехав на Запад, всё расскажет. Потому что к тому времени Синявский был чрезвычайно крупной фигурой в эмиграции — самый крупный советский писатель, выехавший на Запад до Солженицына. И он написал книгу под названием «Спокойной ночи», в которой целая глава была посвящена отцу. И эта глава была абсолютно лживая, в том числе психологически. В ней был описан человек, который никакого отношения к отцу не имел — такой прирождённый стукач, вредный, стремящийся приносить людям зло. В общем, отвратительная фигура, прямо противоположная тому, кем являлся отец. Я вообще не понимаю, как он был сексотом при всей его наивности и способности ляпнуть всё что угодно, не подумав — он абсолютно не годился на эту роль. Сергей и Виктория Хмельницкие, 1980-е. Фото из личного архива Когда отец всё это прочитал, то совершенно рассвирепел от нестерпимой лжи. И в 1985 году он написал эссе под названием «Из чрева китова», где подробнейшим образом, с деталями, рассказал историю своего греха и о роли Синявского в этом деле — не щадя себя. Эссе было опубликовано в журнале «22», который издавали в Израиле отцовские друзья Саша и Неля Воронели — они были на товарищеском суде, но в 1970-е по собственной инициативе восстановили с ним отношения. И в эмиграции разразился дикий скандал: вдруг выяснилось, что Синявский и Розанова были сексотами. А главное, к тому времени накопилась масса признаков того, что Синявский в эмиграции вёл себя как советский агент влияния. Боролся с Солженицыным, с Владимиром Максимовым и его журналом «Континент«. Была совершенно немыслимая история отъезда Синявского и Розановой из СССР: они уехали в 1973 году в Париж буквально с вагоном, полным антиквариата — с мебелью 18 века, ценнейшей коллекцией старинных прялок, коллекцией икон, что в принципе не могло быть вывезено из Советского Союза, а диссидентов в то время если уж и выпускали из страны, то вытряхивали из них все ценности до последнего. В общем, масса всяких эпизодов сложилась в общую картину. И советское эмигрантское сообщество разделилось на две части: на тех, кто встал на защиту Синявского — и на тех, для кого воспоминания моего отца стали просто разъясняющей точкой в общей картине. — Что ты помнишь о процессе Синявского и Даниэля, как эти события виделись тебе в феврале 1966 года? — Мне было 12 лет, мы жили уже в Душанбе. Я помню, как отец уехал в Москву — он был вызван в качестве свидетеля обвинения, свидетелей защиты там не было вообще. То, что он был вызван свидетелем обвинения, фигурировало во всевозможных сплетнях — дескать, он и Синявского и Даниэля тоже сдал. Это было чистое враньё, более того, на суде он, по свидетельству самой Ларисы Богораз, вёл себя мужественнее всех прочих. Там Даниэлю инкриминировалась повесть «Говорит Москва» — сюжет её был придуман отцом и разворачивался вокруг Дня открытых убийств [по сюжету, ЦК КПСС в 1960 году объявляет в СССР день, когда любой человек может убить кого угодно — Мост.Медиа]. Отец не знал, что Даниэль написал и опубликовал за границей эту повесть, но на суде он сказал: да, это моя идея. Он вообще был человеком сильно несдержанным, и на одной вечеринке в Москве, когда кто-то пришёл и сказал, что слышал на «Радио Свобода» или «Голосе Америки» такой рассказ, отец воскликнул: «Как! Это же я придумал, это же Юлька!». Все ахнули, Даниэлю, естественно, об этом сообщили, и когда у отца на суде спросили про эту ситуацию, он сказал: «Да, мы разговаривали, Даниэль меня отругал за это дело и правильно сделал». Почему правильно, спросили у него — а он ответил: ну нельзя же публично упоминать человека как автора антисоветской публикации, это подло. Это отец сказал на суде, и это зафиксировано в «Белой книге», которую издал Александр Гинзбург — со стенограммами суда над Даниэлем и Синявским: стенографировала Лариса Богораз, расшифровывала Неля Воронель, а Гинзбург за эту книгу срок получил. — У Синявского и его товарища по уголовному процессу судьбы сложились очень по-разному. Юлий Даниэль никуда не эмигрировал, остался в Советском Союзе, после освобождения жил в Калуге, зарабатывал переводами под псевдонимом, умер в Москве уже во время Перестройки. Ты знаешь, как он жил после освобождения? — Я знаю его историю в основном по разным воспоминаниям. Но, вообще говоря, судьбы у них начали расходиться ещё в заключении. Синявский сидел относительно благополучно: писал длинные письма домой, из которых потом, по-моему, и сложились «Прогулки с Пушкиным» и ещё какие-то тексты. И вёл себя предельно тихо. А Даниэль, наоборот, участвовал в протестах, в выступлениях, сидел, что называется, подолгу в карцере, поддерживал других заключённых. В общем, сидел тяжело. И сидел до конца срока. Он ведь получил пять лет — и все пять лет отсидел полностью, причём последние восемь месяцев провёл во Владимирской тюрьме. С Синявским ситуация была другая. Его хотели выпустить раньше, и, насколько я понимаю, с Розановой шли разговоры о том, чтобы она уговорила его согласиться на помилование. Но он сказал, что только вместе с Даниэлем — потому что иначе это выглядело бы нехорошо: его отпускают, а Даниэля нет. Это была одна из причин, по которой в итоге сначала освободили Даниэля, а уже потом, через какое-то время, Синявский был помилован досрочно. А ещё через пару лет Синявский уехал за границу с тем самым вагоном антиквариата. Что касается Даниэля, тут всё менее понятно. Сергей Григорьянц, например, полагал, что Даниэль в той или иной степени был посвящён в деятельность Синявского и именно поэтому, чтобы не подставлять подельника, он замолчал на всю жизнь. Он больше ни в чём не участвовал. Собственно, если говорить строго, они оба после процесса не участвовали ни в каком диссидентском движении в Советском Союзе. Но Синявский уехал, и его деятельность за границей была, мягко говоря, сомнительной. А Даниэль просто жил, занимался переводами. И, что самое обидное, не оставил никаких воспоминаний. Хотя, возможно, кто-то что-то за ним и записывал. — А Лариса Богораз? — Как раз она и занималась по-настоящему диссидентской деятельностью. Фактически у них с Юлием Даниэлем семья распалась еще до суда. Она в августе 1968-го в числе семерых смельчаков вышла на Красную площадь протестовать против оккупации Чехословакии. Оказалась в ссылке. Она вышла замуж за Анатолия Марченко, знаменитого диссидента, который в 1984 году умер в тюрьме после голодовки. — Как твой отец оказался на Западе, чем он там занимался? — Отец эмигрировал в 1980-м по израильской визе с мамой и братом, в итоге оказался в Западном Берлине (у меня тогда была уже своя семья, поэтому я уехал сильно позже). Он был, как я уже сказал, совершенно замечательный поэт. Единственный сборничек его стихов вышел в Риге в 1990-е. И продолжал работать по специальности — он был историком мусульманской архитектуры, написал целую серию фундаментальных исследований по истории средневековой мусульманской архитектуры, они сейчас тоже сильно ценятся. — Рукопись твоя заканчивается двумя эпитафиями Андрею Синявскому авторства твоего отца, он, кажется, написал их ещё при жизни Синявского? — Одна эпитафия, конечно, не настоящая — шутливое стихотворение, это где-то 50-е годы. А настоящая была написана, когда умер Синявский, я нашел её в отцовских бумагах. Хорошее четверостишие, по-моему. Но и шутливое тоже хорошо. *** А. Синявскому Так пошло на Руси. Так случается, — верьте, не верьте, Мы в законах природы не вправе менять ничего: Ни один настоящий поэт не загнётся естественной смертью, — Или он сам себя, или кто-нибудь сбоку его. Только Фет избежал этой участи горестной нашей. Возникает вопрос: а поэт ли удачливый Фет? Ты поэт, мой Андрей, и не минет тебя эта чаша, Потому что, по-моему, ты настоящий поэт. Хорошо перед сном запереться тихонько в уборной, Сунуть дуло за зубы, прочесть — «уходя, гаси свет», Крикнуть: общий привет! — и упасть вверх тормашками в черный, Всем на свете назначенный рано иль поздно клозет. Будет вечер как вечер, в зелено-оранжевой краске, Но раскроется дверь, загудев как пожарный набат, Управдом завопит: удавились профессор Синявский! — И помчит, накренившись, крутить телефон-автомат. *** Памяти Андрея Синявского. Забудьте обиды, разборки оставьте. Как жил, так и помер, секрет сохраня. Развеялся паром. А если по правде — Я так и не понял, зачем он меня. 17.2.1997 — А вот наследники Синявского с Розановой предпринимали какие-то попытки по-новому взглянуть на их наследие и вообще на их роль в диссидентском движении? — У них остался сын — французский писатель Егор Гран, не сильно младше меня. Один из его романов касается семейной истории, и там действует некий стукач — узнаваемый образ моего отца. Выглядит как литературное отражение рассказов Розановой. Лет двадцать назад прошёл слух, что Розанова пишет мемуары и помогает ей в этом Дмитрий Быков — они дружили. Потом, в 2011 году в Петербурге вышли мемуары моей мамы «Так сложилась наша жизнь», и больше о мемуарах Розановой слышно не было ничего. Дмитрий Хмельницкий. Портрет Сергея Хмельницкого, 1992. Портрет Виктории Хмельницкой, 1993. — Что для тебя значит эта история сегодня? Ты хочешь поставить в ней финальную точку своей книгой — договорить за отца, который уже не может себя защитить? — Да, конечно. Я просто устал раз за разом объяснять знакомым, как всё было на самом деле. Потому что на отца навешивали что угодно, включая доносы на Даниэля и Синявского. Кроме того, у меня к этой истории есть и вполне академический интерес: я всё-таки историк советской эпохи. А процесс Синявского и Даниэля — это важнейший рубеж, на котором многое закончилось и многое началось. Мне было важно разобраться в этой истории и как стороннему исследователю — сопоставить всё и понять, кто есть кто. Потому что с фигурой моего отца всё довольно ясно. Он был подчинённым, попал в ловушку, за ним числится грех. Он это знал, ему нечего было скрывать — и после 1965 года вся его биография абсолютно прозрачна. А вот история Синявского и Розановой, которая тянулась до самой смерти Розановой в 2023 году, — тёмная, нераскрытая, но при этом чрезвычайно важная для советской и постсоветской истории. Там слишком много непонятного. Я думаю, что если когда-нибудь откроются архивы, всплывёт ещё немало интересного. Один из самых показательных эпизодов связан с документами Буковского. В 1991 году Ельцин пригласил Владимира Буковского готовить так и не состоявшийся суд над Компартией, и ему позволили работать с нерассекреченными документами Политбюро — без описей, наугад. Среди прочего там обнаружились документы, касающиеся истории Синявского: пара докладов Андропова в Политбюро с просьбой о его помиловании и разрешении выезда за границу. Из них следовало, что существует договорённость между КГБ и Розановой: она соблюдает условия, оказывает «положительное влияние» на других, в том числе на Гинзбурга и Даниэля, и в связи с этим просит разрешить выезд. Прямо о вербовке в этих документах, разумеется, не говорится — и было бы странно этого ожидать. Но по контексту ясно, о чём идёт речь. Когда один из этих документов был опубликован Эдуардом Кузнецовым в израильской газете «Вести», разразился скандал. Розанова пыталась всё опровергать и обвиняла Буковского в фальсификации на том основании, что публикация была неполной. При этом пропущенные пункты как раз ничего принципиально не меняли. Позже Буковский выложил все документы в открытый доступ, и они до сих пор доступны всем. Мария Розанова и Андрей Синявский. Фото: DR Что собой представлял Синявский, я до конца не понимаю. Он был человеком чрезвычайно скрытным, любил прикидываться, создавать разные образы себя. А Розанова, по моим наблюдениям, была наглой, циничной и беспардонной, при этом умела действовать так, что на неё даже не обижались. Думаю, она была не слишком умна, потому что слишком много проговаривалась. Она сама рассказывала, что с КГБ нужно уметь договариваться, не понимая, как это звучит для людей, которые понимают, что за этим стоит. Она, например, в интервью разных лет объясняла освобождение Синявского тем, что якобы запугала КГБ некой книгой, написанной в лагере. Но эта версия выглядит абсурдно: если у заключённого обнаруживается антисоветская книга на Западе, его не выпускают — ему добавляют срок. Тем не менее корреспонденты, разговаривавшие с Розановой, как правило, не задавали ей лишних вопросов — хотя ложь здесь лежит на поверхности. — Немного назидательный вопрос вырисовывается под конец. Как-то так: чему нас учит эта история? Можно ли её как-то спроецировать на сегодняшний день? В общем, хочется перекинуть мост из 1966 года в 2026-й. — Спецслужбы с тех пор принципиально не изменились, конечно. Они стали гораздо более активны и охват у них гораздо больше. Правда, уровень сотрудников ниже. Все-таки тогда они были гораздо интеллигентнее. А учит нас эта история тому, что не следует входить ни в какие отношения со спецслужбами. Обыграть их, играя на их поле, нельзя. Читать далее: https://mostmedia.org/ru/posts/obygrat-specsluzhby-igraja-na-ih-pole-nelzja-bolshoi-razgovor-o-uchastnikah-znamenitogo-processa-sinjavskogo-i-danielja?fvc=ok